— Нет.

— А-а, — протянула Золушка, — значит, ты не понимаешь, о чем я говорю. Что такое лагерь, объяснить нельзя. Это можно только на своей шкуре понять. Я на подростковую зону девочкой ушла не целованной. А вышла в двадцать девять лет. Считай, все молодость там прошла. Там бы, за такую матрешку как ты, я бы горло перегрызла. Или мне бы перегрызли.

Она бережно, по-мужски, провела рукой по лицу девушки.

— Чего ты дрожишь, дуреха? Я такая же баба, как и ты. Это в лагере меня «дядей Васей» величали. А на воле и я Золушка. Как на тебя, на меня, конечно, не бросаются, но на воле и у меня мужик есть. Лезет на меня он только после бутылки, да и то иногда его табуреткой припугнуть надо, но уж если залез, то пилит минут двадцать. Век воли не видать, если вру. А я люблю его. Он у меня первый и единственный. И другого мне не надо. Я тебе больше Ленка скажу. Между нами, по-бабьи. Я беременная уже три месяца, так что мне в лагерь никак нельзя. А до этого я три года лечилась. Денег ушло море. Из-за этого и под это дело подписалась. Таких как ты сопровождать. У меня с женскими гормонами не в порядке, только ты никому не рассказывай, врачи говорили шансов мало, но получилось, в конце концов. Одних уколов в меня за это время наверно тысячу вогнали, верхние жопки как камень стали. Хочешь потрогать?

— Может не надо? Давайте лучше машину искать. Темно уже, мне страшно. Да и кто в темноте нас посадит?

— Не хочешь, не надо. Никто не насилует. А в темноте меня не посадят, впрочем, при свете дня тем более. А твою фигуру в свете фар увидят — драться полезут, чтоб тебя подвести. Я же вижу, как на тебя мужики таращатся.